Поиск: Найти

Главная   Положения    Разместить анонс Символика года Разместить отчетКонтакты    Ссылки

 ВИЗБОР – всё за 80 лет!

  •  Биография – факты
  •  Творчество
  •  Визбор сейчас
  •  Хала-бала
  •  Копилка
  •  Розыск
  •  Неформат
  •  Пожелания и замечания
  •  Наши благодарности

  • Творчество => Кино => Фильмы Юрия Визбора

    О фильме «Мурманск 198»


    Это картина в основном о Северном морском пути. Здесь широко были представлены песни – их было пять или шесть, написанных мной, а также написанных на стихи Павла Шубина и Мити Сухарева. Музыка там была и Никитина, и Берковского, и еще чья-то. А исполнял я.

    Эта картина была интересна вот чем. Я написал сценарий для одного режиссера, который в то время работал у нас. Режиссера разбила язва. И вместо того, чтобы прийти и сказать – «Знаешь, у меня язва, я не могу ехать на Север, мне нужно питаться», он пришел и сказал руководству: «Знаете, мне сценарий, который написал Визбор, не понравился». Меня вызвало руководство и сказало: «Ну, уж если не нравится то, что ты пишешь для Сашки, то это вообще…» Я остался в дураках, тем более что при моей склонности к различным комплексованиям мне показалось, что я действительно плохой сценарий написал.

    Возле этого сценария стали вертеться различные личности, мало мне понятные – не наши. Время шло, фильм не снимался. Наконец появился какой-то эстонец из «Таллин-фильма» Арнольд. Сказали: «Вот такой режиссер! Юрик, вот такой режиссер!» Я с ним встретился, поговорил: понимает все, что ни скажу – прекрасно! Я говорю: «Арнольд, я за картину спокоен». Только он мне сразу сказал: «Я хочу взять своего оператора, который работает у нас в штате». Я спрашиваю: «Как фамилия?» Он называет. Я говорю: «Такого не слышал никогда». Он говорит: «Я с ним учился во ВГИКе». Ну, хозяин – барин. Я говорю: «Арнольд, раз ты хочешь, я не буду тебе перечить». (Хотя я сам обещал картину другому, который в Африке еще сидел и писал мне письма: Юра, возьми меня на эту картину.)

    Ну, они уехали – Арнольд и этот оператор, уехали на неделю снимать эпизод. Проходит неделя – их нет. Десять дней, пятнадцать, двадцать пять – приезжают. Арнольд говорит: «Все, картину мы фактически сняли». (Эстонцы не выговаривают букву «б», они вместо нее говорят «п». «Пыла польшая порьпа, но картину сняли».) Я говорю: «Ты мне ничего не рассказывай, я посмотрю материал». – «Я хочу рассказать, тут одна такая придумка…» Я говорю: «Нет, нет, не надо мне ничего рассказывать».

    Наконец материал проявили, и Игорь Беляев – мой товарищ, наш худрук и я сидим в зале. И просмотрели мы 1100 метров узкой пленки из 1900, которые я всего имел. Все сырое, без звука, не монтировано ничего абсолютно.

    Разве что нас с Беляевым не вынесли из этого зала вперед ногами. Из 1100 метров 400 метров – сцена в ресторане, где одни едят, другие танцуют, а девица поет: «Лето, ах, лето…»

    Я говорю: «Ароша, ты меня извини, конечно, нас с тобой вместе кастрируют, но я только хочу знать, зачем ты это снимал?» Он сказал: «Знаете, Юрий Иосифович, когта моряк далеко от перега, он все время думает о лете. И вот перег для него – это ресторан, певица». Ну, логика действительно абсолютно железная!
    Начался дикий скандал. Фактически истрачено две трети пленки. Арнольд, который живет в Москве у родственника, говорит: «Я воопще по-русски плохо разговариваю». И делает вид, что он ничего не понимает.
    Я был вынужден поехать в эту экспедицию сам. Но вдобавок я разбил себе руку – как старый радист, вешал антенну и раскровянил левую руку при падении с дерева. В общем, с подвешенной рукой, с отвратительным семейным бытом уехал в Арктику. С Арнольдом.

    Мы приехали в Мурманск и решили просто дойти на ком-нибудь хотя бы в район, где работают ледоколы, потому что обстановка на Северном морском пути была очень благоприятная. Нам говорят: вот ледокол «Сорокин» идет через два дня – давайте на «Сорокин».

    Когда мы стали погружаться на «Сорокин» (замечательный ледокол, прекрасный ледокол, очень комфортабельный, действительно очень хороший – финской постройки), ко мне подошел офицер с «Сорокина» и говорит: «Скажите, пожалуйста, вы… Как ваша фамилия?» Я говорю: «Моя фамилия Визбор». – «Вы тот самый Визбор?» – «Да, наверное, тот самый». – «И под своей фамилией?» – «Да, другой нету». – «Ну, хорошо, я – первый помощник, я к вам зайду». И когда он ушел, я вспомнил, что на флоте отменены помполиты, комиссары. Первый помощник – это и есть заместитель по политчасти, в отличие от старшего помощника. И он потом все время бдел – всячески впрямую провоцировал меня на различные разговоры. Но потом он стал нуждаться в различной моей помощи – в частности, когда через одиннадцать или двенадцать дней плавания произошла «забастовка».

    На ледоколе из девяноста человек приблизительно пятнадцать женщин с примерным диапазоном возраста от шестнадцати до ста восьми лет. Зинаида Ивановна – главная буфетчица, прекрасная женщина. У нас с ней была масса очень интересных разговоров, как-то все по-родному. И однажды утром прихожу завтракать, смотрю: стюард подает. Я говорю: «Где Зинаида Ивановна?» Он подходит ко мне и говорит: «Юрий Иосифович, бабы-то запили». Они взяли с собой пару канистр спирта, закуску, пошли в твиндек, закрылись там (твиндек – это такие подвалы судна, куда без автогена, если с той стороны не откроют, не прорваться) и там гуляют.

    Днем первый помощник нашел меня (это было уже где-то в Карском море) и говорит: «Юрий Иосифович, у нас неприятность такая на борту – пойдемте, помогите мне на переговорах. Это местная «Солидарность». Я говорю: «Ну, я-то что? Я здесь – гость». – «Нет, нет, Борман, вы своим словом…»
    В общем, я все-таки пошел с ним туда. Пришел. Конечно, народ гуляет. Он постучал. «Откройте, это, – говорит, – такой-то». Они там: «Пошел ты…» – «Зинаида Ивановна, открывайте, вы – член профбюро…» В общем, все дело продолжалось больше суток. Потом они все вышли оттуда (это без меня уже было) и приступили к своим обязанностям с большой печалью, в грустях.
    «Ну как, – говорю, – Зинаида Ивановна?» (Она в то время подавала мне.) Она говорит: «Ну, отдохнуть-то надо, Юрий Иосифович…» Надо отдохнуть, конечно.

    А я Арнольду еще в Москве сказал: «Арноша, то, что ты истратил 1100 метров, и где ты их возьмешь, меня совершенно не колышет, но чтоб к нашим съемкам этот метраж был, потому что если два метра войдет твоих снятых в ресторане – «Лэто, ах, лэто» (и не вошло, кстати), то это будет хорошо». В общем, он где-то купил пленку.

    Мы погрузились на пароход. Он мне говорил, что он – моряк, что ходил к острову Ян-Майен, и, по-моему, действительно ходил. Но он не проявил совершенно никакого интереса к работе. Прошло дней десять, наверное, вот как раз после бабьего запоя, а он только поест – и к себе в койку, там лежит и книжку читает. Я говорю: «Арнольд, ты проявил хотя бы интерес к тому, что происходит: какие-то различные засъемки мы делаем…» Он мне отвечает: «Юрий Иосифович, вы знаете, у мужчины есть такой мешочек…» Я спрашиваю: «Какой мешочек?» – «Когта он наполняется спермой, мужчина рапотать не может». Я говорю: «Милый друг, все это заботы эстонского народа, а мы в переполненном состоянии работаем еще энергичнее!» Короче говоря, он проявлял исключительно мало энтузиазма. Потом, правда, у него какие-то мелкие всполохи были.
    Вообще-то он парень очень неплохой и честный, но исключительно ленивый. Часто сиживал в каюте, смотрел, как идет лед за иллюминатором – долго лед идет, бесконечно… И говорил: «Юрий Иосифович, пейзаж мне напоминает Эстонию…» Он был очень славный парень.

    В этом рейсе мы прошли с «Сорокиным» и с другими судами, а также с отснятыми в фильме всякими приключениями примерно до Певека (не доходя немного), прошли практически весь Северный морской путь. И у нас уже не хватало ни денег, ни… Мы сняли картину, и он уехал в Эстонию, к чертовой матери. А мы пересели на судно «Тайшет», которое шло в направлении Тикси. Вот на нем мы и потопали, причем сначала нас вел ледокол «Ермак».

    На «Тайшете» я видел замечательные моменты. Например, там у капитана – как заходишь, как только открываешь дверь, – написано: «Что должен знать входящий к капитану: § 1. Капитан всегда прав (сам параграф, то есть значок §, – нарисован). § 2. Если капитан не прав – см. §1». Это изумительно было! Мне капитан сам показывал.

    У него был четвертый помощник, младший лейтенант, по-нашему. Ему лет, наверное, пятьдесят пять. Я спрашиваю: «Что он у тебя такой старый, четвертый помощник?» Он говорит: «Он был капитаном, потом старпомом, потом первым, вторым, третьим, четвертым. Гена». Я говорю: «Ну что он, чокнутый?» – «Да, вот посмотри судовой журнал». Беру судовой журнал, он мне открывает страницу, написано в нем: «Стоим на рейде Владивосток, загрузка леса, температура воздуха плюс 4. Но вот (дальше строчка идет криво и вниз лезет) наши пришли с берега и принесли. Писать, собственно, не о чем. Целую. Гена». Судовой журнал!
    Это было во многих отношениях совершенно замечательное плавание, веселились мы по-всяческому. Наконец пришли в Тикси. Иногда случаются какие-то дикие неожиданности: мы пришли в Тикси и через два часа взлетели на самолете Ил-18Д и без посадки прилетели в Москву. Это было одно из тех потрясений, которые трудно пережить. Ты долгое время привыкаешь к морскому или какому-то горному ритму, живешь в нем, и кажется тебе это вечным. И вдруг все это кончается в каких-то восемь – десять часов, и ты очухиваешься в этом Внукове, полном каких-то диких законов страшных джунглей. И все уже теряется…

    Но «Мурманск-198» – одна из моих любимых картин, пожалуй, наиболее любимая и в художественном смысле наиболее совершенная из тех, которые я смог сделать.

    Конечно, здесь очень большая заслуга Сергея Никитина, который написал две песни: «Есть город матросов» – с очень хорошей музыкой – и «Военные фотографии» – тоже, в общем, неплохая песня. И вот эту тему, «Есть город матросов», потом Игорь Контюков разработал в две увертюры. Все это было на большом творческом подъеме, несмотря на то, что работа оплачивалась «Экраном» крайне низко и, я бы сказал, даже пренебрежительно по отношению к Сергею. Я тогда ходил к зампреду, чтобы Никитина официально допустили к композиторской работе. Бумаги всякие получал. Все это было достаточно унизительно. И к авторам вообще было такое отношение.

    Однако картина вышла замечательная, и я ею очень горжусь. Мало того, когда первый раз она была в эфире, мне тут же позвонили из Мурманского обкома партии, который был совершенно не в курсе, что мы снимаем: Северное пароходство было в курсе – те, кто нас там обслуживал, – а Мурманск не был. Птицын, первый секретарь обкома, посмотрел, и тут же позвонил его помощник и стал спрашивать, где добыть копию, стал говорить, что они ее купят, размножат, растиражируют, чтобы разослать на свои объекты.
    Во время войны там, на Севере, был такой очень известный и драматический эпизод – бой ледокола «Сибиряков» (это ледокольный пароход с двумя 102-миллиметровыми пушками на борту) с «Адмиралом Шеером» (это карманный линкор, 356 калибров, 9 пушек, в общем, фактически – линейный корабль). Мы проходили по этим местам. Я снял Шнейдера – замечательного человека (впоследствии многолетнего капитана парусника «Крузенштерн»), который стоял на руле у «Дежнева» – это второй ледокольный пароход, который принял бой с «Адмиралом Шеером» и прогнал его из бухты Диксон: было попадание, и начался пожар, но и « Дежнев» получил за восемь минут 500 пробоин, пошел на дно колом, но там было мелко, и он там встал.

    Люди шли на верную смерть, ни у кого не было сомнений: когда они отходили на этот бой, командир «Дежнева» лейтенант Котин дал команду не брать швартовы – они знали, что уже никуда не пришвартуются. Они все точно шли на смерть. Вот такой был эпизод. Я работал в архивах, нашел много фотографий этих людей. Снимки были не то чтобы затасканные, а потрепанные временем, но когда идет речь о настоящих людях, то любые фотографии совершенно уникальны. И я смонтировал эпизод с рядом этих фотографий под песню Сухарева и Берковского «И когда над ними грянул смертный гром…». Я считаю эту песню одним из самых замечательных произведений бардовской поэзии и музыки и думал, что участие в таком фильме будет достаточно хорошей рекламой для нее. Я считал, что фильму будет дан хороший простор, что, собственно говоря, и вышло: фильм был восемь или девять раз показан по первой программе, по центральному телевидению, его посмотрели много людей.

    Но тогда был достаточно неприятный момент в наших бардовских отношениях: у Никитина с Берковским начинались какие-то трения. И когда дело дошло уже до монтажа, я записал эту песню сам, вчерне, для того чтобы она у меня под кадром была. Эта песня мне была вот так вот нужна!

    Мне утром сдавать картину – так называемый немой вариант, но с музыкой, конечно, и с песнями. А вечером Митя Сухарев мне сказал: «Знаешь, мы с Витей против использования нашей песни, мы только что узнали…» Это было для меня диким ударом. Я вообще-то разговаривал с ними об этой песне где-то полгода назад – Митя просто забыл. Для меня это было кошмарнейшим ударом, кошмарнейшим, потому что я без этого эпизода обойтись не мог. Не потому, что был снят материал – я бы, конечно, мог его выбросить, но это уже было в ткани фильма, это уже стало его частью. Я не мог поступиться ни этими фотографиями, ни этой темой.

    Я сказал, что как-нибудь вывернусь из этой ситуации. Но на сдаче картины, к моему счастью, одна из наших дам, которой в другой ситуации я горло бы перегрыз за эту песню, сказала: «Вы знаете, там вот не очень понятные строчки. Что такое «с бритыми навечно головами»? Что это такое?» И я за это уцепился, сказал: «Да, я посмотрю вообще с этой песней…» И под эту марку я песню снял. Иначе мне пришлось бы объяснять, что я с кем-то поругался, а там и так все висело на полуволоске. И этот «непрофессиональный композитор», и режиссура, и Арнольд, который «с мешочком» не может работать, – все это было на моих плечах. Все это было каким-то кошмаром!

    Песню я снял, но был вынужден за короткое время написать другую, которая была бы, во-первых, не позорной, потому что, когда ты находишься в условиях, которые тебе диктует не вольное творчество, а невольное, то ты это понимаешь, и во-вторых, которая подходила бы к картине. И вот, наверное, за пять дней я написал текст к песне «Военные фотографии», а Сережа написал музыку. Получилось, во всяком случае, не хуже.

    Я очень рад, что написал эту песню: я ее часто пою, когда собираются пожилые люди в зале, и вижу, как она действует на них.

    Итак, она подошла. А Витя с Митей Сухаревым хотели представить свою песню как-то более, как им казалось, солидно, но никакого источника для представления ее они не нашли. Так она практически осталась не задействована, что, в общем, очень жалко.

    Фильм заработал приз «Трезубец Нептуна», это второй приз на Международном кинофестивале «Человек и море» в Риге. В этом конкурсе участвует фактически весь мир: канадцы, японцы, американцы, поляки… Тридцать пять или сорок морских государств. Там мы победили многих.




     
    На главную     Наверх
    Разработка: AlexPetrov.ruCopyright © 2013  Vizbor80.ru